— Разве мой отец…

Лонгчемп брезгливо скривил рот. Она посмела заговорить без разрешения. Аделина опустила глаза — девушка порядком устала от прищуренного взгляда из-под нависших черных бровей и принялась изучать обувь канцлера. Она вежливо молчала. Лонгчемп выдержал паузу.

— Нет, — проскрежетал он наконец. — Твой отец, при том, что он весьма легкомысленно позволяет разбойникам хозяйничать у своих границ, еще не превратился в предателя.

Аделина старалась не дрожать, видя, как канцлер поднимается и направляется к ней. Узкая холодная ладонь скользнула по девичьей щеке и замерла там, где на шее бился пульс.

— Твой отец остается нам верен, — чуть слышным шепотом выдохнул канцлер, — только чтобы спасти эту маленькую шейку от виселицы. Он видел, что бывает с заложниками Плантагенета, когда их родственники отступаются от него.

Тошнота, а не страх — вот что едва не лишило Аделину самообладания. Сколько бы былей и небылиц ни слышала она о новом канцлере короля, ни одна из них не подготовила ее к тому омерзению, которое она испытала от прикосновения Лонгчемпа.

Пальцы епископа Или разжались. Аделина подняла взгляд. Канцлер вновь уселся на скамью, он смотрел на нее выжидательно и вкрадчиво. Руки его — такие непередаваемо противные на ощупь — мирно лежали на коленях, укрытых складками плаща.

— А теперь, дитя мое, ты можешь говорить.

Страх сдавил ей горло. Она со свистом вдохнула воздух. Раз, потом еще.

— Разве я… Господин епископ полагает, что я его оскорбила?

Епископ растянул рот в улыбке. Аделина заметила, что заостренный, резко выступающий подбородок покрывает неприятная клочковатая растительность.

— Мне ничего не известно об оскорблениях. Может, на твоей совести все же что-то есть? Тогда расскажи, облегчи душу.

Аделина подняла голову и пристально посмотрела канцлеру в глаза. Она хотела уловить хотя бы намек на ту цель, с которой канцлер вел с ней эту игру, сильно напоминавшую игру в кошки-мышки.