
– А от чего она умерла? – осторожно поинтересовалась Кьяра.
– Доктор сказал, сердечный приступ. Никогда она не жаловалась на сердце, – сердито ответила Тереза. – А тут раз – и нету человека. Все случилось почти мгновенно.
– Это, наверное, было ужасно, – сочувственно заметила Кьяра. – Для всех.
– Конечно. Синьор Никколо очень тяжело перенес смерть жены. Такая хорошая была пара, такая дружная!
– А он не думал о том, чтобы снова жениться? Домоправительница презрительно фыркнула.
– Если и не думал, то вовсе не из-за отсутствия желающих.
Еще бы, подумала Кьяра. Красивый молодой мужчина. Да к тому же богатый и знаменитый. Ну, может, и не знаменитый, но известный в своих кругах. Но ее это интересовать не должно. Она здесь – совсем по другому поводу.
Ее комната располагалась в самом конце коридора. Размеры поражали воображение. Наверное, вся ее нью-йоркская квартира целиком была чуть меньше, чем одна эта комната. Всю середину занимала огромная кровать с пологом. Окно выходило на широкую балюстраду, от которой ступеньки вели вниз, в заросший сад. Было очень много цветов, в особенности роз, но очертания клумб едва угадывались в густой высокой траве. За садом виднелся невысокий, увитый плющом заборчик, за которым голубел бассейн, – видимо, тот самый, в котором плескался Филиппо.
Постояв у окна, Кьяра снова вернулась в комнату. Каменный пол был покрыт плетеными соломенными циновками, которые тихонько поскрипывали под ногами. Одну из стен украшало длинное панно в египетском стиле: среди фиолетовых ирисов шли друг за дружкой большие пестрые гуси. Разглядывая гусей, Кьяра в который раз задумалась о том, что же ей делать дальше.
Сможет ли она сохранить инкогнито и до конца сыграть избранную роль? Как трудно все время сдерживаться, вежливо улыбаться, беседовать о всякой ерунде, когда хочется только одного: крепко обнять своего мальчика, зацеловать его, крикнуть всем, что это – ее сын. Кьяра подошла к высокому зеркалу в широкой раме темного дерева и вгляделась в свое отражение, пытаясь обнаружить какое-либо сходство с сыном.
