Войдя в столовую, я увидел свое отражение в зеркале над камином. Мое лицо было бледным, как гипсовый слепок. Волосы свисали на глаза, рукав пиджака разорван, а сквозь прореху в штанине просвечивало тело. Из ссадины под глазом текла кровь, а то место, куда двинул мне Нэд, было багрово-синим и распухло. Паркер болтался у меня через плечо — одного взгляда было достаточно, чтобы понять, как нам обоим досталось.

Герман сидел в кресле лицом к двери, лицо было таким жестким и холодным, как осенний тротуар. В другом кресле, у камина, устроилась Веда Руке. Ее взгляд был отсутствующим. На ней было белое платье без бретелей, которое держалось то ли силой воли, то ли системой присосок — одно из тех хитроумных изделий текстильной промышленности, от которых боишься отвести глаз, чтобы не пропустить что-либо интересное.

Я перегрузил Паркера со своего плеча в свободное кресло.

Ни Герман, ни Веда не проронили ни слова. Напряжение в комнате возросло до предела.

— У Паркера был приступ, и мне пришлось его угомонить, — объяснил я.

Я начал приводить себя в порядок.

— Пудреница у вас? — спросил Герман.

— Нет, черт побери!

Я подошел к столу, наполнил стакан и сел в кресло. Мне было понятно, что я не должен был сюда возвращаться, следовало бы отделаться от Паркера, забрать пудреницу и, когда все успокоятся, стать хозяином положения. Но таким образом я мог потерять Веду. Пока оставался хоть какой-то шанс на ее взаимность, я и думать о подобном не смел.

Герман не шелохнулся, но подлокотники скрипнули — так сильно он их сдавил.

Я бросил скользящий взгляд на Веду. С ее лица сползла маска безразличия, уголки губ приподнялись.

Я осушил стакан одним глотком. Когда стакан опустел, Паркер застонал, задвигался и попытался встать.