Вместо этого Марию вели по запутанным коридорам, не оставляя времени как следует разглядеть внутренности огромного дома, который, как она предполагала, при ярком свете дня выглядел бы если не очаровательным, то более уютным.

Она почти бежала, чтобы успеть за широкими уверенными шагами горничной. Перед ее взором мелькали уходящие в северном направлении галереи, дубовые лестницы, ведущие в темноту, туда, где высоко над головой смыкались обшитые деревом стены, образуя богатые резные своды. Таща за собой чемодан, Мария пыталась поддерживать разговор.

– Я и представить себе не могла, что дорога из Хаддерсфилда займет два дня. Мы даже не останавливались, чтобы поесть, только сегодня утром зашли в таверну за Ланкаширом… Наверное, я опоздала к чаю?

Ответа не последовало.

– Стыдно признаться, но это моя первая разлука с домом и семьей. Вы давно работаете в Торн Роуз?

Молчание.

Мария нахмурилась.

Воздух был холодным и сырым, как в склепе, окна и дверные проемы образовывали устремленные ввысь арки с контрфорсами. Все это выглядело таким мрачным и пустынным, несмотря на роскошь, что никак не вязалось с подходящей для больного ребенка обстановкой. У парня, за которым ей придется ухаживать, без сомнения, непростой характер. «Без света нет радости. Без радости нет жизни!» – часто повторял Пол с ясной улыбкой.

Маленькое полутемное помещение, куда привели Марию, располагалось наверху. Преодолев четыре лестничных пролета, они оказались среди расположенных в ряд одинаковых крошечных комнат для слуг, где свободного места было ровно столько, чтобы лечь или встать с постели. Одинокий серебристый луч, пробивавшийся сквозь задернутую занавеску единственного окна, светлой полосой лежал на полу у кровати. Вошедшая первой горничная нащупала лампу, зажгла ее и недоверчиво взглянула на Марию.