Она повернулась на цыпочках и широко раскинула руки. Прикусив губу и прикрыв пальцами рот, она затравленно озиралась, как будто ожидала, что сейчас из темноты на нее с кулаками набросится отец, изрыгая проклятия по поводу такого легкомысленного и возмутительного поведения.

Какое облегчение, что ее встретила лишь одна тишина. Она почти счастлива.

Надежда вытеснила сомнения, и Мария двинулась по устланному ковром холлу, весело напевая про себя, готовая к встрече со своим юным подопечным.

Оказавшись перед закрытой дверью, девушка остановилась и нерешительно постучала. Ответа не последовало. Осторожно приоткрыв дверь, она заглянула в просторную темную комнату, окна в которой были закрыты тяжелыми бархатными шторами. Воздух был холодным и неподвижным, как в склепе, а запах…

Мария зажала нос, и в ее памяти всплыли далеко запрятанные воспоминания о последних ужасных месяцах жизни брата. Она сразу узнала отвратительный запах смерти и разложения. Он витал в непроницаемом воздухе, как сама смерть.

Стараясь не шуметь, Мария открыла дверь пошире и, насторожившись, проскользнула в наводящую ужас комнату.

На полу лежали осколки фарфора: разбитые тонкие чайные чашки, расколотые суповые тарелки. В дальнем углу холодной комнаты стояло брошенное инвалидное кресло. Ни один уголек не светился среди отсыревшей золы в камине. Только в изголовье кровати в собственном расплавленном воске мерцала единственная свеча, и ее пламя, слишком длинное из-за необрезанного фитиля, плясало в опасной близости от прозрачных занавесей, спадающих с балдахина.

– П-привет, – произнесла она тихим дрожащим лосом. – Есть здесь кто-нибудь?

Нет ответа.

– Мистер Салтердон? Тишина.

Проглотив застрявший в горле ком и прикрыв нос и рот тыльной стороной ладони, Мария осторожно переступила через осколки фарфора и приблизилась к массивной кровати. Сердце ее гулко стучало, колени дрожали.