Я приходил к ней после закрытия музея, когда вокруг не толпились туристы. Она всякий раз терпеливо выслушивала мою исповедь, ободряюще улыбалась. Мы долго стояли друг против друга — вернее, она сидела, а я стоял, — только мы двое, и больше никого. Потом приходил папа и говорил, что пора ехать домой.

Леонардо написал портрет Джиневры в 1474 году, когда ей уже исполнилось двадцать шесть. Папа рассказывал, что у нее был характер тигрицы. Но Леонардо изобразил ее мягкой и грустной. А какие у нее красивые руки, даже красивее, чем у Моны Лизы. Интересно, о чем они говорили там у кустов можжевельника? Меня приводило в ярость, что кто-то отпилил нижнюю часть картины, целых восемнадцать сантиметров, из-за чего исчезли ее скрещенные руки. Наверное, не влезала в заранее купленную раму. Как он посмел так поступить с Джинни и Леонардо, мерзавец!

Я поспешно доел остывший ужин. Запил вином. Посидел несколько минут, уставившись в одну точку.

Зазвонил телефон.

— Это Ролло Эберхарт Барнетт? — проговорил в трубке хриплый голос, похожий на громкий шепот.

Я помедлил с ответом, соображая, кто бы это мог быть.

— Это сын доктора Ролло Барнетта, куратора Национальной галереи? — повторил голос.

― Да…

Собеседник разразился долгим кашлем.

— Я знал вашего отца.

— С кем я разговариваю?

— Мне нужно вам кое-что рассказать. Очень важное.

— О чем?

— Международный аэропорт Лос-Анджелеса, окно «Американских авиалиний». Там для вас оставлен билет.

— Какой билет? Послушайте, объясните, в чем дело?