— Я коснулась печальной темы, — сказала она, вставая. — Налей-ка мне, Лили, лучше чашечку чаю! Слышишь, какой у него прекрасный запах, пить его очень здорово.
Они долго сидели за чаем и разговаривали.
Уже наступили сумерки, и углы комнаты погрузились во мрак, который оттуда распространялся по всей комнате, окутывая постепенно часы и золотую раму портрета бабушки.
В саду миллионы листьев и цветов соединялись в причудливые фигуры, и не было ни малейшего ветерка, который нарушал бы их контуры.
Вдруг над группой акаций блеснул свет, и белые кисти их цветов озарились разноцветными огнями. В башне зажгли спускавшуюся с потолка висячую лампу. Прекрасная нежная женщина в белом атласном платье с волнами черных волос, спускавшихся на грудь, с бледным, как лилия, лишенным румянца лицом, облитая светом, склонилась вниз.
Некогда, она, наверное, шептала страстные слова любви, и ее белые руки обнимали его, который так отважно взбирался на балкон, презирая смертельную опасность; верно, несчастная дочь Капулетти не слаще улыбалась своему Ромео, чем ее нежное изображение здесь на стеклах окна. За этими фигурами на окнах безостановочно мелькала тень. Казалось, мужчина быстро ходил взад и вперед по комнате... Не был ли это коварный сосед, Синяя борода, который держал несчастную женщину в заключении, чтобы никто не видал ее прекрасного лица?
Лили не решалась предложить этот вопрос тетке, так как не хотела больше касаться ее душевных ран. В эту минуту в комнату вошел старый Зауэр с лампой. Скрип его сапог пробудил надворную советницу от легкой дремоты. Она улыбнулась и надела очки на заспанные глаза, чтобы почитать немного. Между тем Зауэр закрывал ставни. Прежде всего он закрыл южное угловое окно, пробормотав, бросая при этом робкий взгляд на Лили, что-то о «греховном зрелище». Чудные картины на стекле исчезли за безжалостными серыми ставнями. Лили взяла газету из рук тетки и читала ей, пока часы не пробили десять. С последним ударом надворная советница встала и проводила Лили в ее комнату, где поцеловала и пожелала ей покойной ночи.