Я выдавил из себя улыбку.

— Здорово, Ромарио. Я очень рад. Но, — на этот раз я подчеркнуто посмотрел на часы, — нам надо торопиться. Завтра здесь должно быть все чисто, будто ничего и не было. — Я показал на пулевые отверстия в деревянной обшивке. — Зашпаклюй стену и замажь чем-нибудь. А сейчас свари себе кофе и подумай, что ты можешь сделать одной рукой.

Вообще-то раздумывать, как выходить из нашей аферы, было некогда. Надо было срочно приступать к работе, пока ему не отрубили палец на другой руке, а завтра я планировал взять бутылку шнапса и посадить его на самолет. Если он смоется, будет довольно трудно доказать полиции, что он был только свидетелем. Тем более что мое слово, как частного детектива значившее несколько больше, чем признания Слибульского, будет против него. Мне было тридцать с небольшим — вполне достаточно, чтобы трезво оценить шансы и понять, что я вовсе не пользуюсь особым авторитетом и любовью, во всяком случае — среди полицейских.

— О’кей, — сказал Ромарио. — Я постараюсь.

Потом он поднялся и направился было в кухню, но вдруг оглянулся, пожал мне руку своей здоровой рукой и как-то странно посмотрел на меня.

— Спасибо тебе, Кемаль. Ты настоящий друг.

К счастью — из вежливости или потому что был пьян — он не стал ждать ответа, а, крутанувшись на каблуках, прошаркал в кухню. Я озадаченно смотрел ему вслед, спрашивая себя, верил ли он в то, что говорил, и верил ли в то, что я верю в то, что он сказал. А может, он просто думал, что в экстремальных ситуациях простительна любая болтовня. Оставалось лишь надеяться, что Ромарио не долго будет думать. Чем скорее он сядет в самолет, тем лучше.

— Послушай, настоящий друг, — раздалось за моей спиной, — не подсобишь мне упаковать второго типа?

ГЛАВА 2

Десять лет назад Слибульский был мелким наркодилером в привокзальном квартале Франкфурта, занимался контрабандой и продажей всего, что попадало ему в руки и не было чревато мгновенной смертью потребителя.