Первое, что я ощутил, проснувшись, был резкий неприятный запах — смесь косметического крема, масла и каких-то химикатов. Кто-то тормошил меня за плечо. Я приоткрыл один глаз и увидел голову с сидящим на ней зверем с длинными волосами. Окончательно продрав глаза, я понял, что этот зверь был не чем иным, как сложной башней из волос, держащейся на дюжине шпилек и заколок. Это была Джина. Ее кроваво-красные губы сияли вызывающим блеском. На ней был синий костюм в полоску и блузка с пуговицами, которые выглядели так, что, кажется, продав одну из них, можно было заплатить аренду за несколько месяцев наличными. Думаю, начиная с университетских времен, я впервые видел ее причесанной и намазанной, а не в комбинезоне или мужской рубахе, в которых она обычно копалась в древних черепках.

Больше десяти лет назад, когда Слибульский познакомился с Джиной, она подрабатывала в школе танцев и хороших манер, чтобы платить за учебу на археологическом факультете. Знания, которые она приобрела в семье чиновника налогового ведомства, позволявшие ей вести себя как мадам Монте-Карло, а не как фрау Шеппес из Борнхайма, Джина теперь прививала своим воспитанницам из семей франкфуртских владельцев магазинов деликатесов и дамских бутиков, показывая, как делать книксен и танцевать вальс. Соответственно своей деятельности она должна была и одеваться. Закончив учебу, Джина перестала придавать значение своей внешности, стала одеваться намного небрежнее, и я иногда задавался вопросом, не благодаря ли высоким каблукам и узким серым юбкам тех времен Слибульский в один прекрасный вечер накачал ее несколькими литрами шампанского. Ее мордочка Петрушки с острым подбородком и длинным носом с горбинкой смотрела на меня с наглой усмешкой здорового, хорошо выспавшегося человека.

— Доброе утро. Видимо, провели бурную ночь?

Я вытер рот, прочистил горло, пытаясь привыкнуть к тому, что Джина одета не как гончар, ведущий курс начинающих керамистов.