— Да, довольно бурную. А который час?

— Половина первого. Слибульский уже уехал по делам. Совещается с продавцами.

Со своими глазами, а вернее, вокруг глаз Джина тоже что-то сотворила. Таких больших и темных глаз у нее никогда не было. Или я просто не замечал, потому что они вечно были закрыты свисавшими на них космами?

— Он велел передать, чтобы ты оставил машину в гараже и взглянул на конфеты.

— Какие еще конфеты?

— Ты меня спрашиваешь? А какая машина?

Я вспомнил, как он вчера сказал ей: «Передай Каянкая, чтобы оставил машину в гараже», а то, что машина принадлежит бандитам, Джине знать не обязательно. Только бы ей не взбрело в голову сделать несколько кругов по городу на этой шикарной тачке.

— Кстати, — продолжала Джина, — через полчаса придет уборщица, а мне надо в музей. Можешь, конечно, остаться, если тебе не мешает, когда вокруг елозит пылесос, а то могу подвезти в город.

Я оглядел себя: куртка, брюки, ботинки, мерзкие пятна.

— О’кей, я мигом.

— Мне нужно еще десять минут. Можешь выпить кофе на кухне.

Когда Джина исчезла в соседней комнате, я встал с дивана и поплелся на кухню. Вымыл лицо над раковиной и сел с чашкой кофе возле открытого окна, из которого открывался вид на каштановое дерево. Окно выходило во двор, и, если не считать чириканья воробьев, перескакивающих с ветки на ветку, и отдаленных шагов Джины по паркету, стояла полная тишина. Я выпил глоток кофе, отставил чашку и некоторое время сидел как куль с мукой, тупо смотря перед собой. Вот так, размышлял я, прошлой ночью ты убил человека, в пожаре сгорел твой приятель, а ты сидишь в этом уютном гнездышке и думаешь: как люди, которые имеют возможность позволить себе держать уборщицу, могут пить такой мерзкий отфильтрованный кофе, со вчерашнего дня застоявшийся в кофеварке.