— Место номер тринадцать, — буркнул проводник с фиолетовым лицом, пахнув устойчивым перегаром.

— Какой-то ты, папаша, не экспортный... — бормотал Нил, втягивая багаж в узкий коридор вагона. — Один... Два и три... Четыре и пять. Место номер тринадцать, говоришь?.. Ну да ничего, я не суеверный... Хотя, конечно, до Парижа лучше не на тринадцатом месте ехать...

Купе поразило чистотой и необычностью. Вместо привычных четырех было только две полки — одна над другой, в углу справа столик и рядом откидной стул. Нил переоделся, закинул вещи на багажную полку и посмотрел на часы. До отхода оставалось три минуты. Вот бы никто не заявился на свободное местечко! В одиночестве до самого Парижа — не благодать ли?

До вокзала он тоже добирался один — когда узнал, что у матушки восьмого спектакль в Киеве, нарочно взял билет на девятое. Огорчение по поводу того, что никак не сможет проводить единственного сыночка в последний, практически, путь, она отыграла убедительно — но только не для него, он-то знал все ее актерские уловки. Друзьям ничего не сказал — не хотел, чтобы они видели его в обществе... сослуживцев. А у последних, слава Богу, хватило ума не засвечиваться на вокзале... Как сказал поэт: «Man is alone, and he dies more alone» — живешь, мол, в одиночку, а помираешь тем более. Ну и замечательно... Сейчас колесики начнут отстукивать мгновения маленькой, но вполне всамделишной смерти прежнего Нила. И прежнего мира. И явления Нила нового, долженствующего народиться в процессе сложного взаимодействия с миром, существующим покамест сугубо теоретически... Можно сказать, с миром иным...

«Вы ушли, как говорится, в мир иной...» — ни к селу, ни к городу вылезли вдруг строки Маяковского.