— Ой, обиделся, ну прости, любовь моя, я же только ради твоей же пользы стараюсь.

— Надо, чтобы было все, как у людей — так в России говорят.

— Очень точно, кстати, — не поняв иронии, отозвалась Сесиль.

На глянцевой белой этикетке не стояло ни слова, зато рельефно проступал красно-желтый силуэт рогатого кабана...

— Не стесняйся, зятек, можжевеловка отборная, лучшего аперитива ты не пивал, ручаюсь, — папаша Дерьян плеснул янтарной жидкости в микроскопическую рюмочку, придвинул к Нилу. — По старинному рецепту лотарингских бенедиктинцев. Так сказать, специализация нашего дома... С сим чудовищным вепрем сопряжена вся многовековая история рода Дерьян...

— Папа, — Сесиль сделала недовольную гримаску. — Может быть, в другой раз?..

— Но, доченька, должен же твой славный муженек знать, с какой доброй фамилией породнился! — картинно вытаращив глаза, воскликнула хозяйка дома.

Нил сладко улыбнулся.

— Разумеется, мадам Дерьян. Я весь внимание...

Теща ему активно не понравилась — слащавая, сюсюкающая, неестественно молодящаяся, с топорным крестьянским лицом и кряжистой крестьянской фигурой, все изъяны которой весьма наглядно выпирали из обтягивающего вечернего платья с глубоким вырезом.

— Мадам Дерьян! Даже для своей модистки я — Мари-Мадлен, а уж ты просто обязан называть меня «милая мамочка».

— Извините, милая мамочка... — пробормотал Нил.

Сесиль прыснула в сжатый кулачок. — Итак, перенесемся мысленно в пятнадцатый век, в эпоху великого монарха Людовика Одиннадцатого. Булонский лес, краешек которого мы имеем счастье лицезреть в окно, был тогда воистину лесом, диким и дремучим, а не теперешним увеселительным садом с туристическими трактирами, летними театрами и аллеей педерастов. И служил в том лесу помощником егеря некий Жан по прозвищу Волосатое Гузно — что поделать, грубые времена, грубые нравы, грубый язык... А надо сказать, что в те времена завелось в лесу страшное чудовище, наводящее нечеловеческий ужас на все.