Она снова оглядела комнату, стараясь не думать о том, что нахально вторглась в чужие владения, и устало опустилась на диван, радуясь возможности дать отдых истерзанной болью ноге. Наконец можно было закатать штанину и осмотреть ушиб.

Рия пришла в ужас от того, что увидела: лодыжка распухла, да и вся стопа тоже надулась, стала огромной и почти не поворачивалась в туфле. Наверно, это растяжение связок, нужно сделать ванночку и туго перевязать ногу. Но даже этого она не могла себе позволить в чужом доме. Вот подыщу место для ночлега, подбадривала она себя, и тогда найду в сумке походную аптечку, там у меня есть пластырь…

С окружающей ее мирной тишиной пришло успокоение, как будто кто-то ласково и нежно погладил ее по волосам. И все же, закрыв глаза, она не смогла справиться с мыслями, что кружились в голове против ее воли.

Картинки прошлого пробегали, как в замедленной съемке, но цвета не было. Все черно-белое, бледное, размытое, кадры один за другим уныло мелькают бесконечной чередой.

«Зачем ты мне теперь нужна? – произнес мужской голос. – Что ты можешь предложить сверх того, что есть у любой женщины? К тому же большинство из них смыслят в этом гораздо больше тебя!»

«Но ведь ты… – прошептала она в ответ, ужасаясь и не веря своим ушам, – ты говорил, что любишь меня».

«Разумеется, говорил. А кто не сказал бы этого девушке с такой кругленькой суммой? Обожающие родители, папочка души не чает, называет наследницей. Вот так наследница! – Он стиснул ее плечи и тряхнул со злостью. – Подумать только, я даже не попользовался! «Мамочка и папочка» были такими нравственными, такими старомодными, что прогнали бы меня с глаз долой, если бы я что себе позволил! Думаешь, легко мне было корчить из себя паиньку? Но я каждый раз напоминал себе: приданое Рии Херст стоит того, чтобы не распускать руки…»