– Не думаю, – сказал она. – Во всяком случае, не только ее. В конце концов, вам надо отработать ваш гонорар. Или вы не получили гонорара?

– Пятьдесят монет, – отчитался я. – Я сейчас же верну их, как только выясню, кому их можно вернуть. Даже моя собственная матушка не стала бы утверждать, что я их заработал.

– Вы мне нравитесь, – сказала она. – Глядя на вас, думаешь: вот парень, который уже стал было почти законченным уголовником, но в самый последний момент что-то его остановило. Вы знаете, кому принадлежало это жадеитовое ожерелье?

Я рывком выпрямился в кресле так, что заболело все тело.

– Какое жадеитовое ожерелье? – я почти орал на нее. Ведь я ничего не говорил ей про это чертово ожерелье. Да и в газете о нем ничего не могло быть.

– Вам не требуется много ума, чтобы сообразить, что к чему. Я побеседовала с человеком, которому поручено это дело, – вы знаете – лейтенант Ревис. Я рассказала ему про вчерашний вечер. Видите ли, я легко нахожу общий язык с полисменами. Он решил, что я знаю больше, чем это было на самом деле, ну и проговорился кое о чем.

– Ладно. Так кому же оно принадлежит? – спросил я после тягостной паузы.

– Некоей миссис Филип Кортни Прендергаст – леди, которая живет в Беверли-Хиллз – во всяком случае, некоторую часть года. У ее мужа есть миллион или что-то около того и больная печень. Миссис Прендергаст – черноглазая блондинка, которая, пока мистер Прендергаст сидит дома и принимает каломель, посещает разные занимательные места.

– Блондинки не любят блондинов, – сказал я. – Линдли Пол был белокурее любого швейцарского йодлера.

– Перестаньте нести чушь. Вы начитались голливудских журналов. Этот блондин нравился этой блондинке. Я знаю. Мне сказал редактор отдела светских новостей в «Кроникл». Он весит двести фунтов, носит усы и зовут его Джидди Джерти.