В ответ на нерешительность, прозвучавшую в ее голосе, он обернулся, вскинул бровь и объявил:

– Мы войдем в дом в любом случае. Мы же не собираемся их грабить. Нам просто ненадолго нужна крыша над головой, чтобы сделать повязку… если, конечно, вы не передумали и по-прежнему готовы пожертвовать своей нижней юбкой.

Шелби выжидательно смотрел на Оливию. Она приблизилась к нему, как бы принимая брошенный вызов, но, когда полковник собрался было открыть дверь, девушка, запинаясь, проговорила: – Но это неприлично… нам нельзя оставаться наедине… я имею в виду – в помещении…

Сэмюэль откинул голову и расхохотался:

– Вы сама осторожность, крошка моя, но сейчас уже поздно думать о правилах хорошего тона. Вначале вы совершенно одна, без сопровождения, появляетесь ниоткуда и лихо спасаете мне жизнь. Потом вы правите лошадьми с удалью бывалого кучера, и мы летим по ухабам с бешеной скоростью, рискуя в любую минуту свернуть шею. А теперь вы вдруг начинаете разыгрывать из себя бонтонную светскую даму.

Его насмешка едва не заставила Оливию топнуть ногой от злости.

– Для человека, которому я недавно спасла жизнь, вы позволяете себе слишком много грубостей, месье полковник. – Гнев усилил французский акцент девушки.

Сэмюэль подметил и это, и сверкнувшее в ее глазах изумрудное пламя.

– Примите мои извинения, мадемуазель… но вы мне так и не объяснили, почему оказались в одиночестве на этой пустынной дороге, – не преминул добавить он, повернулся и вошел в явно брошенный обитателями дом. Собака на крыльце подняла голову, но, видимо, решив воздержаться от дальнейших демонстраций протеста, встала и шмыгнула внутрь за Шелби.

Оливия минуту постояла, обуреваемая сомнениями. Ее так и подмывало вскочить в коляску и умчаться в город, оставив с носом надменного полковника. Но нельзя же бросать раненого; кроме того, ее неудержимо влекло к этому человеку. Никогда прежде она не испытывала такого чувства к мужчине. «Дурочка», – обругала себя девушка и направилась к двери.