Последнее слово комиссар произнес с презрительной гримасой. Очевидно, он разделял левые идеи… или досадовал на то, что не получил приглашения. Это была явная ошибка устроителей, ведь к его услугам пришлось прибегнуть еще до открытия выставки. Возможно, существовала даже какая-то связь между безумным скоплением народа и тем фактом, что шеф версальской полиции отсутствовал на этом мероприятии. Впрочем, комиссар требовал ответа.

— Комитет разослал триста сорок приглашений, — сказал Альдо. — Но, похоже, в типографии напечатали больше…

— Что это за типография?

Пояснения дал Жиль Вобрен: типография принадлежит господину Кроуфорду.

— Я поговорю с ним, — произнес Лемерсье. — Однако вернемся к вам, — добавил он, с явным раздражением повернувшись к Альдо. — Если я правильно понял, здесь выставлены и ваши драгоценности?

— Да, совершенно верно! Наверху находится пара алмазных подвесок из моей личной коллекции.

— И вы к тому же… венецианец?

Еще один вопрос, который не слишком понравился Альдо, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы ответить миролюбивым тоном:

— Это так. Вас что-то не устраивает?

— Может быть, некая аналогия… У вас ведь это в большом ходу? — спросил Лемерсье, вынув из кармана маску.

— Во время карнавала — безусловно, но не в повседневной жизни. Мы нормальные люди, комиссар. Могу я взглянуть на нее?

— Разумеется, нет! Это важная улика. Стало быть, вы… коллекционируете драгоценности? Это требует больших средств…

О! Морозини обладал весьма чувствительным слухом и прекрасно уловил сильное раздражение, сквозившее в голосе шефа версальской полиции, но ответить не успел: Мари-Анжелин, чьи предки совершали Крестовые походы, всегда держала наготове горячего скакуна, чтобы броситься на помощь тем, кого любила. И она без промедления вскочила в седло: