И я взяла ее. Не как воровка, чтобы украсить свой дом или продать, а потому, что это была я. Я сделала из нее свое тело.

Прежде я была ничем, я скрывалась. Никто ко мне не прикасался, я бы так никогда и не почувствовала чьего-либо прикосновения. Как я могла быть любимой и как могла любить, если у меня не было тела, которого я могла бы желать? Почему я должна была довольствоваться единственным — своей красотой?

Ради любви я стала ею. Мои спина, бедра, живот являются только что родившимся повторением ее красоты.

Это упругое тело принадлежит мне, у которой никогда не было подобного. Гордость за мою неестественную красоту меня опьяняет. Что в общем я имею? Я не могу любить!

Любящая себя, я не имею рук, чтобы обнять себя. Я напрасно ожидаю единственного удовольствия, которое желаю познать: это чувствовать ласки рук, которых мне не могла дать покалеченная статуя.

И как я могу погладить свой половой орган, чья тайна влечет меня, между этими отсутствующими ногами, которые я не могу раздвинуть?

Но, по меньшей мере, я уверена в том, что — прекрасна, я, которая, чтобы видеть себя, может лишь воспользоваться потерянными глазами своего обезглавленного бюста.

Лицо, которого мне не хватает и которое отдельно покоится на стене, внимательно рассматривает та, что им обладает.

Это — молоденькая девушка, чьи босые красивые ноги и тонкие руки торчат из-под туники из темного грубого полотна, скроенной в виде мешка с прорезью на месте шеи. Две другие прорези, будто сделанные ударами ножа, служат рукавами. Зрители, которые собрались вокруг нее, уделяли, однако, меньше внимания ее необычному одеянию, чем схожести — настолько полной, что она казалась неестественной, — между ее лицом и рисунком, который она рассматривала.