И то, и другое находилось на одном и том же уровне и имело одни и те же размеры.

Я приблизилась к девушке и спросила ее, не может ли она назвать мне имя художника, автора этого рисунка. Когда она позировала ему?

Девушка подернулась, чтобы посмотреть на меня: молчаливая улыбка превратила неземные черты ее лица в необычайную красоту, которую я могла бы любить бесконечно. Мне показалось, что незнакомка, возможно, не поняла моего вопроса, но она уже отвернулась, потеряв ко мне всякий интерес.

Один из мужчин, который услышал мой вопрос к девушке, сказал, что портрет был написан век назад и что поэтому невероятно, чтобы девушка могла позировать художнику. Другой высказал предположение, что натурщица, возможно, была прародительницей девушки, так как трудно было вообразить, что подобная схожесть может быть лишь результатом совпадения. Директор галереи, в свою очередь, заявил, что этот вопрос следует выяснить и что он созовет фотографов и журналистов, чтобы сделать достоянием общественности этот необычный факт. Одна женщина с грубыми замашками взяла пальцами острый подбородок героини, попыталась отбросить назад ее волосы и спросила ее, из какой страны она приехала.

Девушка резким движением головы освободилась от руки женщины и бросила на нее презрительный взгляд.

— Она не говорит на нашем языке, — заявила женщина.

Затем с наглостью, которая шокировала меня, она овладела плетеной из веревок сумкой девушки и извлекла оттуда кошелек, открыла, исследовала содержимое и сообщила:

— Я же вам говорила, она — ирландка.

Толпа тут же принялась обсуждать невозможность того, чтобы сумасшедший художник из Умбрии, умерший в двадцатилетнем возрасте, который никогда не покидал селения, где родился и куда никогда никто не заезжал, мог познакомиться с женщиной-ирландкой и чтобы этот эпизод личной жизни не стал известен его биографам, которые бы, в свою очередь, не поведали об этом потомкам.