Конечно же, Томазине хотелось отмыться от дорожной грязи, но ее тревожил взгляд Лэтама. Он не сделал ни одного неверного движения и не высказал ни единой угрозы, но она была уверена, что он представляет себе, как она нежится, голая и беззащитная, в корыте…

– Не беспокойтесь обо мне.

– Я предпочитаю чистых женщин.

Прежде чем Томазина придумала достойный ответ, Ричард Лэтам ушел, оставив ее теряться в догадках о том, что с ней будет в Кэтшолме.

Лэтам нашел слуг и распорядился насчет горячей воды, ни на мгновение не переставая размышлять о недалеком будущем. Он не ожидал такого развития событий, но и не боялся его. Слишком уж велико было искушение удержать в доме дочь Лавинии Стрэнджейс – по крайней мере, до тех пор, пока он с ней переспит, – и страх, что она может помешать его планам, отступал перед этим.

Если она сказала правду и в самом деле мало что помнит о Кэтшолме, тогда нет никакого смысла немедленно от нее избавляться. Почему бы себя не порадовать?

Лавиния ничего не сказала ей о том, что сейчас имело значение. Это яснее ясного. Томазина Стрэнджейс не настолько умна, чтобы так ловко притворяться. Хотя кто их, женщин, поймет? Все равно Лэтам не мог допустить, что она знает правду. Она упомянула о каком-то письме. Наверное, о том, которое Фрэнси послала ей, ведь ответ он сумел перехватить.

Сначала он хотел его сжечь, а потом надежно спрятал, ибо оно имело для него свою ценность. Не только ему оно могло причинить вред…

Теперь надо было подумать о Фрэнси. Она не знает о письме Лавинии, но разве не может она подозревать правду, недаром же писала своей бывшей гувернантке!

Есть только один способ заставить Фрэнси молчать… Когда слуги понесли воду для Томазины Стрэнджейс, Лэтам отправился в спальню Фрэнси, которая была напротив его собственной. В задуманном им деле самое слабое звено Фрэнси – по крайней мере, до свадьбы. Значит, надо напомнить ей, что для нее лучше всего не мешать ему.