Марджори оторвалась от горшка, в котором помешивала еду, и посмотрела на сына.

– Лавиния тоже?

– Она умерла.

Марджори призадумалась. Томазина, верно, уже вошла в возраст, а Нику нужна жена. Чего еще желать матери?

– Томазина очень на нее похожа.

Марджори сдержала улыбку.

– Ничего удивительного. Дочери часто повторяют своих матерей, хотя Иокаста вроде пошла в тебя. – Она помешала в своем лучшем медном горшке. – Томазина, наверное, красавица, если похожа на мать.

– Лавиния была порочной, корыстной, бессердечной волчицей, и Томазина наверняка такая же.

Марджори удивилась его горячности, однако она никогда не позволяла настроениям сына мешать ее планам. Разве мужчина знает, что ему нужно? Искоса поглядывая на сына, она добавила в горшок перца и монашеского ревеня. Потом облизала деревянную ложку и помахала ею, предостерегая сына от поспешных выводов.

– Ты впервые видишь Томазину, а ведь прошло много лет, и, как я понимаю, ты еще не успел к ней присмотреться. Если мне не изменяет память, Лавиния Стрэнджейс не занималась своей дочерью. Девочка почти все время была у меня, когда они жили в Кэтшолме, и она была милой, заботливой, честной…

– Образец совершенства! Жалко, что дети вырастают.

Через заднюю дверь они видели садик, в котором играла Иокаста, укачивая деревянную куклу, вырезанную Ником.

– Томазина была тогда не старше Иокасты, – заметила Марджори. – Ты ее спас от… не помню уж… от козла? Или от быка?

– От злого петуха.

Марджори, довольная, затихла, а Иокаста, завидев отца, бросилась к нему и повисла у него на шее. Внимательно слушая, как много она совершила за день замечательного, он унес ее в сад и устроился на скамье под ивой. Марджори улыбнулась. Если ее упрямый сын помнит, что это был петух, значит, он в силах отличить дочь от матери.