Женщина, которая совершенно очевидно была матерью Ника Кэрриера, заговорила с Томазиной, едва улучила удобную минуту.

– Здравствуй, девочка, – сказала Марджори. – Это хорошо, что ты возвратилась домой.

У Томазины даже слезы навернулись на глаза.

– Вы – единственная, кто мне это сказал, – торопливо вытирая глаза передником, проговорила она. – Если не считать Ричарда Лэтама.

Марджори ничего не ответила. Она видела, да и Томазина тоже, что у всех в кухне ушки на макушке.

– Пойдем в сад. Здесь все в порядке. Наша помощь не нужна. Ник так хорошо все организовал, что страда в этом году отличная.

Кухня, пивоварня и пекарня выходили в крошечный крытый дворик, в котором в горшках выращивали разные полезные растения. Узкая лестница снаружи вела в просторную комнату наверху, но здесь не было двери в большую залу на первом этаже. Деревянный забор держал на расстоянии домашних животных.

Марджори уселась на каменную скамейку у стены и вздохнула.

– Глупо сидеть днем в августе на кухне.

– Страда! – улыбнулась Томазина. – Когда я была маленькой, я всегда ждала это время. Сюда приходило много интересных людей, а потом устраивали большой праздник.

– Почему бы тебе не остаться на праздник? Хлопот будет много и после свадьбы мисс Констанс. Два дня придется кормить триста человек. В день Святого Михаила мы на славу отпразднуем окончание работ.

Томазина покачала головой.

– После свадьбы я поеду к родне моей матери в Йоркшир.

Марджори похлопала ладонью по скамье рядом с собой.

– Сядь. Томазина Стрэнджейс, сядь рядом и расскажи, почему ты не хочешь тут оставаться.