…Даже хуже стало. Ночью она проснулась оттого, что кто-то был в ее комнате и смотрел на нее. Она спросила, кто тут, а потом, чувствуя себя дура дурой, встала и зажгла свечу. Она осмотрела все углы, а толку никакого.

Наверное, ночной соглядатай был персонажем из ее снов, но Томазина знала, что не спала, когда ловила на себе взгляды окружающих. Они все время смотрели на нее, но стоило ей перехватить чей-нибудь взгляд, как люди старались побыстрее от нее отвернуться. Никто с ней не разговаривал. Никто не отвечал на ее расспросы. Даже Марджори Кэрриер, хотя ей и нравилась Томазина, старалась перевести разговор на другую тему, – главным образом, на таланты ее сына – стоило Томазине заговорить о чем-нибудь неподходящем.

«Надо уезжать, – сказала себе Томазина. – Фрэнси не нужна моя помощь.»

Если Фрэнсис Раундли и знала, зачем Лавиния прислала свою дочь в Кэтшолм, она об этом молчала. Она даже пряталась от Томазины, чтобы не разговаривать с ней.

Ричард Лэтам вел себя совсем по-другому, однако Томазину пугали его знаки внимания. Он старался коснуться ее при каждом удобном случае, и Томазина радовалась, что у нее на окне прочная решетка. Кстати, ей все время казалось, что она должна вспомнить что-то, касающееся этого человека.

И девушка старалась изо всех сил, но почти безуспешно. Она даже не понимала, где прошлое и где настоящее, где реальность и где сны.

О чем-то ей напоминал и сундук из комнаты Лавинии. Томазина открыла его, думая что-нибудь найти в нем, но он был пуст. Впрочем, она и сама не знала, что хотела найти…

Минут десять она шла, пока не набрела на ручеек. Его-то она и искала. Рядом лежал большой плоский камень. Томазина рассмеялась, подбежала к нему и уселась на его середине.

Она вспомнила, как играла тут. Иногда воображала себя на корабле далеко в море. Иногда на острове. «Я ведь никогда не видела океан», – подумала Томазина и грустно улыбнулась. Только съездила в Лондон и обратно. Самая большая река в ее жизни – Темза, но она и ее не переплывала хотя бы на лодке.