Лавиния лежала на пышной пуховой перине, застеленной полотняной простыней, на высокой подушке и под легким одеялом, которое почти сбросила с себя. Когда-то она была очень красивой, но теперь женщина, лежавшая на кровати, высохшая и изможденная, если и напоминала прежнюю, то не более чем тень напоминает живого человека.

Ее хриплое дыхание наполняло комнату, но вскоре и его не стало слышно.

Томазина еще помедлила, потом осторожно дрожащим пальцем прикоснулась к материнской шее, чтобы наверняка убедиться в том, о чем она уже догадалась. Сердце Лавинии остановилось.

Почти ослепнув от слез, Томазина выскочила из спальни. Она глотала открытым ртом воздух, неловко вытирая ладонями лицо. Однако она уже чувствовала какое-то возбуждение. Боясь испытать облегчение, она заранее винила себя в нем, и ей стало страшно. У нее даже закружилась голова, и она едва успела добежать до открытого окна.

Летом в комнате, где она теперь стояла, дышать было не легче, чем в спальне. Ветерок доносил до Томазины запахи Баклерсбери, заглушавшие все другие городские запахи, даже из аптеки внизу, и изгонявшие из комнаты вонь, которой всегда сопровождаются болезнь и смерть.

Томазина вдохнула их всей грудью. Не меньше дюжины бакалейных лавочек на залитой солнцем улице привлекли в свое время Лавинию Стрэнджейс, вечно собиравшую и сушившую травы, но не желавшую дышать ими.

Стоя у окна, Томазина отлично видела святая святых Лавинии, прежде прятавшуюся за ширмами. Чего только не было у нее на большом дубовом столе! Горшки, горшочки, ступки, пестики, стеклянные пузырьки… И Бог знает сколько травы сушилось повсюду. Кое-какая была знакомой и безвредной, зато отдельные пучки вызывали ужас даже у не посвященной в их тайны Томазины.

Сама не зная, откуда взялись силы, Томазина в несколько шагов пересекла комнату и стала сбрасывать все с полки и со стола на пол. Она с наслаждением топтала травы и готовые настойки, пустые пузырьки и весы, разрушая зло, которое творила ее мать, и чувствуя странный прилив блаженства.