Обезножев несколько лет назад, Лавиния очень сдала за последние дни. Теперь каждое движение отдавалось мучительной болью, и сердце колотилось как бешеное. Она едва дышала, но сознание ее еще оставалось ясным. Было видно, что она хочет что-то сказать Томазине, пока не поздно.

– Скоро боль стихнет, – утешила ее Томазина.

Лавиния презрительно молчала. Они обе слишком хорошо знали, что мучения закончатся только со смертью…

Томазина изо всех сил старалась сохранять спокойствие. Это она обязана была сделать для матери – так же как быть с ней до конца. Нет такого человека, который заслуживает смерти в одиночестве, чего бы он ни натворил в своей жизни.

Лавиния запретила дочери посылать за врачом и за священником. Она сама лечила себя, пока не ослабела настолько, что уже не могла готовить порошки. Томазина вздрогнула всем телом от догадки, словно ей стало холодно. Неужели мать сама постепенно лишала себя жизни?

Лавиния невнятно произнесла:

– Помоги.

Томазина уставилась на нее. Голос был совсем чужой, и к тому же Томазине показалось, что мать не видит ее широко раскрытыми глазами.

– Мама! Я здесь! Я помогу тебе.

– Помоги… своей… сестре.

Лавиния произнесла раздельно каждое слово, потратив на это последние силы.

Томазина ничего не поняла. Она взяла руку матери в свои, словно прося ее повторить, объяснить свою странную просьбу, но Лавиния уже потеряла сознание.

Борясь со слезами, Томазина прижалась лбом к спинке кровати. Волосы упали ей на лицо, потому что она забыла убрать их в чепец.

В ту минуту, как Лавиния заговорила, Томазине показалось, что к ней наконец надолго вернулось сознание. Увы, нет.

Вчера она бредила о какой-то собаке, а ведь у них уже девять лет, с тех пор как они переехали в Лондон, нет собаки.

Теперь вот какая-то сестра…