Это была не совсем правда, ибо Минелла хорошо помнила, что бывали минуты, когда он был раздосадован и возмущен отсутствием денег.

Его раздражало, что он не в состоянии поехать с женой в Лондон, ходить в театры и на балы, вращаться среди людей, столь же беззаботных, как он сам.

Но даже при этом усадьба всегда казалась полной света и радости. Так было до тех пор, пока не умерла мать Минеллы.

В тот год зима выдалась на редкость холодной и, хотя огонь в камине горел круглые сутки, в доме все равно стояла промозглая сырость.

Алиса Хейвуд простыла и начала кашлять. Кашель ее становился все сильнее и сильнее, а потом простуда внезапно перешла в воспаление легких. Она угасла за какие-нибудь две недели.

Минелле казалось, что рухнул весь мир, и она знала, что отец чувствует то же самое.

После похорон он воскликнул с такой яростью, какой Минелла никогда не слышала в его голосе:

— Л не выдержу этого! Я не могу оставаться здесь! Мне все время кажется, что твоя мать вот-вот войдет в комнату!

В тот же вечер он покинул поместье, и Минелла знала, что отец отправился в Лондон, чтобы попытаться избавиться от тягостных воспоминаний о жене и о том счастье, которое они знали в прошлом — счастье, в лучах которого грелась Минелла.

С этого дня ее отец изменился.

Он не стал угрюмым, мрачным и углубленным в себя, как другой мужчина на его месте — наоборот, он вновь превратился в того беспутного гуляку, которому ни до чего нет дела, каким был до свадьбы.

И, поскольку он не желал думать о жене, которую потерял, в его жизни — и это было неизбежно — появились другие женщины.

Он не рассказывал о них, но Минелла догадывалась, что они есть, а кроме того, были письма: одни — надушенные, в изящных конвертах, другие — написанные цветисто, экстравагантно и со множеством орфографических ошибок.

Иные лорд Хейвуд выбрасывал сразу, будто они не представляли для него интереса, иные прочитывал очень внимательно.