Гвендолин, повинуясь колдовскому голосу гобоя, превратилась в живую волну. «Повинуюсь тебе, мой султан!» — казалось, говорила она каждым своим жестом. Продолжая танец, молодая женщина повернулась, демонстрируя герою вечера спину с тонкой изящной линией позвоночника, Казалось, еще мгновение — и она упорхнет.

Феликс чуть не бросился вперед, чтобы схватить и удержать ожившую мечту, но вовремя спохватился. Он только зритель и не может позволить себе таких вольностей.

Оставалось наслаждаться этим утонченно-чувственным зрелищем. Именно утонченным, отметил про себя Феликс. И дело было не в экзотической музыке, не в обольстительном полуобнаженном теле, не в возбуждающем запахе духов — дело было в самой женщине.

Ничем, кроме костюма и чувственной пластики, не выделяясь внешне, она, тем не менее, притягивала взгляд. В ней не было ничего от искушенности опытной куртизанки, поднаторевшей в науке обольщения. Скорее искренняя радость от легкости владения телом, самозабвенное упоение стихией танца. Лоб, не прикрытый чадрой, горел краской то ли стыда, то ли возбуждения, карие глаза поблескивали и младенчески невинно, и соблазнительно в одно и то же время.

Барабаны били быстрее и быстрее, темп нарастал. Плечи Гвендолин мелко задрожали в такт музыке, длинные тонкие пальцы сорвали с плеч воздушный шарфик, и герой вечера с изумлением прочел на пышной, едва прикрытой шелком и монистами груди танцовщицы собственное имя.

У Феликса Миллингтона вспотели ладони, и сладко заныло в паху. Темп пляски стал просто бешеным. Как загипнотизированный он взирал на безумное кружение рук, ног, пальцев, головы…