Сначала она думала, что его джентльменское поведение исходит из того, что она находится в глубоком трауре. И она совершенно терпеливо ждала целых шесть месяцев. После того, как он и дальше продолжал вести себя, как священник, она стала надеяться, что это все же из-за ее полутраура. Затем прошли еще шесть месяцев с меньшим терпением, чем раньше. Но вот теперь в течение уже целой недели она не носила свои черные одежды, а Фелтон продолжал относиться к ней все с тем же спокойствием, словно был ее дальним дядюшкой. Он был не более чем внимателен, посылая ей букеты фиалок и никогда не упуская случая спросить, чем бы ей хотелось заняться нынче вечером. Данное поведение сделало бы честь самому внимательному племяннику, если бы таковой у нее имелся.

И все же... и все же. Он никогда ее не целовал. Ни разу. Честность заставила Женевьеву признать, что чаще казалось, что он удивлен, а не сражен желанием. Она села перед своим туалетном столиком и взглянула в зеркало. Все джентльмены выказывали ей лестное внимание; она только что получила стихотворение, в котором ее называли "лимонной сияющей богиней" (странная фраза, но она по достоинству оценила усилия писавшего). Итак, почему же Фелтон не делал того же самого? Возможно, проблема состояла в том, что она выглядела такой утомительно молодой, все из-за ее предательски курносого носа. Она просто не была похожа на энергичную вдовушку. На миниатюрную Венеру тоже. Это было пределом ее желаний. Но даже стремительная смена одежды, которую она смогла купить, не преобразила ее в то, о чем она мечтала.

- Ваш самый первый публичный выход после снятия траура! - радостно заметила ее личная горничная, выскакивая из-за плеча Женевьевы. - Хотите надеть греческую тунику, мадам, или, возможно, сиреневое платье с нижней юбкой?