Шесть долгих лет Женевьева ухаживала за Эразмусом и подсчитывала по вечерам перед сном его ложки с лекарством, поскольку он не доверял своему собственному дворецкому. Она годами штопала и перешивала предметы своей одежды, так как Эразмус полагал, что женская одежда - это лишние расходы. Он даже со своего смертного одра продиктовал все, что должно было быть подано на стол на его поминках: апельсиновый пудинг, миндальный пудинг и два простых пирога. "Два - более чем достаточно, если вы потребуете, чтобы их испекли очень тонкими", - заметил Эразмус, едва отрывая голову от подушки, чтобы удостовериться, что Женевьева все правильно поняла. В этом он оказался прав, признала Женевьева, как только они прибыли в Малкастер-хаус, и все, включая священника, отказались от пирогов.

Присутствующие испытали огромное облегчение, когда мистер Лик, адвокат Эразмуса, предложил им пройти в библиотеку для чтения завещания. Комната была отделана обветшалой зеленой драпировкой и не содержала большого количества книг, поскольку Эразмус не увлекался чтением. Ему не нравилась любая деятельность, целью которой не являлось получение прибыли. Женевьева ненавидела эту комнату, несущую в себе воспоминания о плачущих клиентах и домашних богослужениях. Баббл проводил ее в библиотеку с заботливым вниманием, в котором сквозило нечто вроде желания, что вызвало у Женевьевы неприятную дрожь. Что же, спрашивается, это за человек? Ему, должно быть, шестьдесят, если принимать во внимание человеческий возраст, но он ведет себя с энтузиазмом подростка, надеющегося на поцелуй.

Фелтон сидел на стуле напротив Женевьевы и Баббла, его светлые волосы блестели в лучах полуденного солнца. Прежде чем начать, мистер Лик дважды или трижды прочистил горло.

- Волеизъявление лорда Малкастера несколько необычно, - объявил он. - Я только упомяну - я всегда так делаю, прежде чем прочитать завещание - что даже такой документ, если он выпущен моей фирмой, будет чрезвычайно трудно опротестовать. Лорд Малкастер был несомненно в здравом уме и твердой памяти, составляя его.