Баббл был общительным джентльменом с седыми волосами, который имел обыкновение тихо сожалеть о деловых операциях Эразмуса как раз в тот самый момент, когда получал от них бешеную прибыль. Женевьева видела в нем такого же лицемера, каким был ее покойный муж, хотя и немного более обеспокоенного внешней благопристойностью.

- Полагаю, вы заглянете в Малкастер-хаус на скромные поминки, лорд Баббл? - Так как никто из прихода, кроме двух партнеров Эразмуса, его адвоката, и ее самой, не посетил похорон, они могли устроить целое пиршество с пирогами.

Баббл кивнул, испустив печальный вздох.

- В наше время немного встретишь мужчин столь же достойных похвалы, как Эразмус. Мы должны поддерживать друг друга в эти прискорбные времена.

Язвительная вспышка света в глазах Фелтона давала основание предположить, что он не считает смерть Эразмуса материалом для трагедии. Но поскольку последние шесть месяцев Женевьева исподтишка изучала Фелтона, то она могла сказать, что он часто находился в язвительном настроении. В настоящий момент к этому примешивалось и некоторое удивление. Не мог же он предположить, что интересует ее? Женевьева почувствовала, что краснеет. Разве она смотрела на него слишком часто? Думай как вдова, предупредила она себя, поднимаясь в обитую крепом карету.

- Могу я заменить ваш носовой платок, миледи? - спросила ее горничная, как только Женевьева уселась на сиденье. Элиза имела свои строгие понятия о слезах, которые вдова должна пролить во время похорон своего мужа.

Но Эразмус Малкастер давно выжег любую привязанность, которую его жена могла бы к нему испытывать, хотя он не проявлял ни жестокости, ни пренебрежения. Эразмус был неизменно внимателен все те два часа, которые он ежедневно выделял для своей жены. Находиться возле Эразмуса, являться частью его жизни было изнурительно, мучительно скучно, что, в конце концов, полностью истребило все теплые чувства Женевьевы.