Кэролайн невольно залюбовалась природной грацией, сквозившей в каждом движении этого великолепного мускулистого тела. Она могла ясно разглядеть рубцы от ран, полученных во время войны. Для этого хватало даже неяркого утреннего света. Вечером, в сумерках, они были совсем незаметны. Он всегда говорил о них как о «ерунде, паре царапин от шрапнели», хотя чудом не скончался от потери крови. Шрамы немного поблекли, с тех пор как она видела их в последний раз, но так и не сгладились до конца. Саймон выглядел более подтянутым, чем она запомнила, и скрытая до времени мощь его мускулов делала его убийственно неотразимым. Несомненно, здесь сказывалась привычка к здоровому, подвижному образу жизни.

Судьба обошлась с ней слишком несправедливо, лишив возможности заниматься сексом на столь долгий срок. Кэролайн сама удивилась тому странному повороту, который приняли её мысли, не желавшие подчиняться жизненным обстоятельствам и правилам морали. Она неловко заёрзала на кровати, как будто могла помешать жаркой влаге, выступившей между бёдер от одного вида этого проклятого совершенства.

– Ты меня раздражаешь, – заявила она ни с того ни с сего.

– Погоди, пока станет теплее, тебе сразу полегчает.

– Саймон, послушай, что я скажу. Нам обоим следует придерживаться здравого смысла. – Несмотря на строгие речи, её тело жило само по себе. Медленно, но верно по жилам растекался жидкий огонь.

– А я что делаю?

– Я говорю не о том, чтобы распивать здесь с тобой чаи! – отчаянно выпалила она, из последних сил стараясь подавить нараставшее возбуждение.

– Я знаю, о чём ты говоришь. Ты и глазом мигнуть не успеешь, как камин разгорится и в комнате станет тепло.

Как ему удаётся сохранять такую невозмутимость, когда она вся дрожит от возбуждения? Неужели он не подозревает, как действует на неё эта небрежная игра мускулов, бугрившихся на обнажённом торсе при каждом движении, когда он тянулся к ящику за новым поленом и ловко укладывал его в камин?