«Мы подозревали, что Филиппа кто-то беспокоил, — сказал Макс Шуп в той проклятой комнате над внутренним двором, в котором пахло горелой колбасой и плесенью. — Филипп вел себя странно. Он везде подозревал заговор. Может быть, это потому, что он сам чувствовал себя виноватым».

Она постаралась совместить этот образ с тем Филиппом, которого она помнила, постаралась вспомнить последний раз, когда она видела его — два дня назад, когда он энергично шел через площадь Восге. На подстриженных деревьях только начинали появляться листья, где-то кто-то упражнялся в пении сопрано, и голос закручивался изящной спиралью над старой площадью, отдаваясь эхом в куполообразных арках. Он пробежал несколько метров до того места, где она стояла, обнял ее, не беспокоясь о том, что кто-нибудь увидит. «Весна в Париже, — воскликнул он. — Кто сказал, что сейчас война?»

Филипп виноватый? Филипп подозрительный?

Она ничего не сказала Шупу о записке, которую прислал ей Филипп, о встрече с сотрудником фирмы. Даже Салли было ясно, что он провел это время совсем по-другому. Воспоминания о его распростертом теле, о ярком и твердом пенисе, о застывших глазах, смотревших куда-то позади нее, — все это не давало ее разуму покоя. Сигарета в руке задрожала.

— Главное, — сказал Макс, — это скрыть правду от его родителей. Уилсон Стилвелл судья в городе Криссейк. Ни тени скандала — ради его семьи. Ты будешь сопровождать тело домой?

Тело, в двадцать восемь лет Филипп — труп.

Она уставилась в окно, затуманенное дымом сигареты, как будто и сам Париж умер. Толпа полуночных бродяг не иссякала на улице Девятого моста, водитель выругался на них и неожиданно развернул машину в обратном направлении. Он повернул на запад, на Рю Риволи, в противоположном направлении от Латинского квартала. Салли была слишком обессилена, чтобы возражать.