Мне становится совсем не по себе. После несчетных стычек с отцом она нередко сама просила меня побеседовать с ним. Старик Саттон, хоть и порой бывает непреклонен, мне всегда доверяет. Если теперь Джосс даже и слышать не желает о моем вмешательстве, дело, видно, правда худо.

Она категорично качает головой.

– К тому же он предупредил: и не пытайся подсылать ко мне подружку! С меня, мол, довольно. Явится – тотчас выставлю ее за дверь.

Скажите, пожалуйста! Я ведь не о себе забочусь – для них же стараюсь. Чтобы жили по-человечески…

– А этот Колберт, если присмотреться, даже ничего, – произносит Джосс неожиданно сладким голосом.

– Ничего? – изумленно переспрашиваю я. – А не ты ли твердила, что с таким, как он, и здороваться бы не стала, будь он тебе хоть родным братом! Не ты ли называла его не иначе, как Гнусом, еще вчера вечером?

Пуш ускакивает в спальню и начинает чем-то греметь. Джосс растерянно потирает нос, придумывая, как бы выкрутиться.

– Да, правильно. Я называла его именно так, – медленно и миролюбиво говорит она.

– Потому что он высокомерный гордец, не замечает никого вокруг, нелюдим и со странностями! – одним духом произношу я.

Джосс с дурацкой улыбочкой кивает.

– Да-да, все это так. Но тебя-то он заметил! – ликующе поднимает она палец.

– Не представляю себе когда!

– Видимо, в эту таинственную минуту ты смотрела в другую сторону.

– Минуту? Разве можно за одну-единственную минуту разглядеть в человеке нечто такое, из-за чего возгоришься желанием связать с ним жизнь?

Джосс пожимает плечами.

– Может, у него особый талант.

– Не талант, а проблемы с головой! – выпаливаю я.

– Если он с небольшим сдвигом, тебе же лучше, – рассудительно говорит Джосс. – Не будет мучить совесть, когда заговоришь о разводе.

Я набираю полную грудь воздуха с намерением крикнуть, что у нее нет сердца, но тут возвращается Пуш, и ради него я молчу. Джосс расценивает это как первый шаг к отступлению и атакует с удвоенным пылом: