Эсме Дин еще до свадьбы переехала к ним и сделала это с редкой невозмутимостью.

Впрочем, Оделла вынуждена была признать, что ее мачеха весьма привлекательна.

Каждому, с кем она встречалась, Эсме Дин неизменно говорила наиболее лестные вещи, и любое ее замечание, любой жест оценивались обществом так: «бесподобно!»

В разговоре с мужем она никогда не упускала случая сделать комплимент его уму, внешности или высокому положению.

Размышляя об этом, Оделла упрекнула себя в излишней критичности — но в душе она по-прежнему была уверена, что это всего лишь поза и лицемерие.

То, что говорила леди Дин, не имело никакого отношения к ее истинным чувствам.

Одним словом, Оделла не удивилась, когда сразу же после свадьбы новоиспеченная графиня принялась втолковывать мужу:

— Оделла настолько умна, дорогой — так же, как ты, — что нам надлежит позаботиться о том, чтобы ее способности не были растрачены впустую.

А самой Оделле она говорила так:

— Тебе абсолютно ни к чему быть одновременно красивой и умной. Ты не должна так много читать и портить свои очаровательные глазки!

Очень скоро выяснилось, что эти замечания были всего лишь «ступеньками».

Мачеха решила, что Оделла должна уехать за границу, чтобы окончить так называемую «высшую школу».

В Англии имелось два или три таких заведения, но графиня считала, что для Оделлы они не годятся.

— Люди, которым я доверяю, сказали мне, — говорила она графу, — что пансион для благородных девиц во Флоренции известен своими блестящими преподавателями.

Она сделала паузу и с улыбкой добавила:

— Аристократы со всего мира отправляют туда своих дочерей, а что может быть лучше для нашей милой крошки Оделлы, чем умение свободно изъясняться по-французски и по-итальянски?

Оделла не стала возражать, ибо знала, что это безнадежно.

Еще труднее ей было смириться с изменениями, которые леди Дин внесла в интерьер двух лондонских домов .графа: их обстановка всегда была гордостью ее матери!