– Я вернулся, – вымолвил Семен, чувствуя, как слова легко слетают с губ. – Я вернулся, и очень доволен, что снова попал в Та-Кем, что вижу тебя, ем пищу, пью вино и чувствую ветер на своем лице. Это чудо!

Что еще он мог сказать? Кажется, Сенмут считал его умершим братом, пришедшим из загробного царства Осириса, – знания Семена о древнеегипетской вере были скромными, но вполне достаточными, чтоб разобраться в словах молодого вельможи. Выходит, он явился в мир живых из запредельных пространств, из рая либо из ада!

“Скорее, последнее”, – с угрюмой усмешкой решил Семен, вспомнив о подвале Баштара и ста четырнадцати могильных плитах.

Нет, ста тринадцати! Последнюю он расколотил... Или все же кувалда разбила не камень, а кушитский череп?..

Грудь Сенмута дрогнула в затаенном вздохе. Сейчас он сидел на пятках, выпрямившись и прижимая ладони к бедрам, в напряженной позе древнеегипетской статуэтки писца. Семен не помнил, где и когда ему встречалось ее изображение, в учебнике или в какой-то прочитанной в юности книге, но поза казалась знакомой чуть ли не со школьных лет.

– Я не спрашиваю о тайном... не спрашиваю о ликах бессмертных богов и о других вещах, которые ты видел в Стране Заката... – дрогнувшим голосом прошептал Сенмут. – Я понимаю, что это знание – не для живых, что мы приобщимся к нему лишь после смерти... Поведай мне, брат, только об одном... скажи, это было страшно? Страшно умереть и стоять перед Осирисом, когда божественные судьи взвешивают твои деяния?

– Боги милостивы и прощают многое, – произнес Семен. – Они прощают гордецов и грешников, жестоких и жадных, льстецов, прелюбодеев и чревоугодников, прощают даже зло, если творилось оно по человеческому неразумию. – Тут он подумал о Баштаре, скривился и добавил: – Вот преступившим клятву приходится плохо! Им вытягивают язык, пока не обкрутят вокруг раскаленного медного столба сто четырнадцать раз. Сенмут нерешительно улыбнулся: