Сокол с глухим клекотом запрокинул голову, затем опустил ее вниз, будто соглашаясь с мнением хозяйки. Мериэль продолжала:

- Как монахиня, я буду пользоваться уважением, наслаждаться компанией и дружелюбием сестер и служить Господу нашему, - она повысила голос: - У меня нет другого выхода. Завтра вечером мои родные приедут на церемонию. Вильям уже организовал празднество. Это должно быть здорово, и менять свое мнение слишком поздно. По-моему, это было невозможно с самого первого дня моего прибытия сюда.

Руж зашевелилась, и Мериэль поняла, что ее возбуждение, передалось птице.

- Здесь мое место, - более спокойно проговорила послушница, стараясь убедить птицу в том, в чем сама не была уверена. - Теперь моя семья - мать Роуз, сестры, послушницы. Если бы папа был жив, все было бы по-другому. Конечно, он отругал бы меня за отъезд из Ламборна, но порадовался бы моему возвращению. А вот Вильям и его жена... Брат, конечно, не откажется принять меня обратно, а вот Халева скажет, что я вырываю кусок изо рта ее детей, и будет обращаться со мной, как со служанкой. Я не могу вернуться!

Мериэль судорожно вздохнула, затем неожиданно решительно произнесла:

- Когда я стану невестой Христовой, то буду уверена, что совершила правильный поступок, - она сорвала с себя головной убор. Волосы послушницы остригаются перед самым принесением обета как символ отречения от мира. Обрезав их сейчас, она докажет самой себе, что приняла окончательное решение.

Мериэль подняла нож, предназначенный для затачивания перьев. Схватив одну косу, она туго натянула ее, чтобы нож сразу отсек волосы, блестевшие в свете свечи, как эбеновые. Чтобы считаться красавицей, нужно быть высокой и белокурой, как ее сестры, но в глубине души девушка всегда верила, что у нее чудесные волосы, несмотря на цвет. Они спадали почти до колен блестящей черной волной.