Сначала она хотела возразить им, выразить возмущение, но в конце концов почувствовала, что у нее просто не было сил на пререкания, тем более по поводу наследства, когда все вещи кругом, казалось, еще хранили живое прикосновение рук Эбби.

– Сейчас я не могу думать об этом. Только не сейчас! – сказала Челси.

– Если дело лишь в том, чтобы оценить перстень, – заметил Малькольм, – то это уже сделано. У Грехема есть все необходимые бумаги.

– Дело в том, что мы только что похоронили Эбби. И мне нужно время.

– Не откладывай этот вопрос надолго. Девочки подадут в суд, если ты не отдашь перстень добровольно.

Челси подняла руку и пробормотала:

– Нет, не сейчас, – и вышла на кухню.

Не успела она облокотиться о стеллаж с громоздившимися на нем медными сковородами, как дверь с шумом распахнулась и появился Грехем.

– Ах, Челси! – вздохнул он. – Я боялся, что не увижу тебя.

Грехем нравился Челси. Ровесник ее родителей, он стал их семейным адвокатом после смерти своего отца. Она привыкла к нему за долгие годы.

Обхватив себя руками за плечи, Челси бросила на него умоляющий взгляд:

– Неужели и ты будешь мучить меня, Грехем? Нельзя было оглашать последнюю волю мамы, когда ее могила еще не остыла, но ругаться из-за наследства – просто отвратительно. Они хотели этого, что ж, – они своего добились, но я не хочу даже упоминать о завещании, думать об этом или что-то предпринимать до тех пор, пока не похороню ее для себя. – Она махнула рукой в сторону входной двери. – Они собираются улететь домой, будто бы в их жизни ничего не изменилось. Наверное, так оно и есть для них, но не для меня. И мне нет дела до наследства, что бы там я ни наследовала, становлюсь ли я богаче на столько-то и столько. Я отказываюсь оценивать жизнь моей мамы в долларах и центах.

– Я здесь не за этим, – сказал Грехем и достал конверт из внутреннего кармана своего пиджака. – Это для тебя.