– Ты пойдешь работать в поместье вместе с Джейн.

– Не стану я работать в поместье, – ответила Лилит, ненавидевшая, когда ей указывали, что делать, и вечно торопившаяся дерзко выразить свою непокорность, даже не обдумав предложение.

– Не будь размазней, – продолжала мать. – Это же здорово. Думаю, что тебе счастье привалило.

– Нет и нет, – возразила Лилит; ее раскосые черные глаза сверкали, рот был упрямо сжат, худое смуглое лицо с выдающимися скулами слегка порозовело.

– Ты будешь под началом у Джейн, – успокаивала ее мать. – Есть будешь вдоволь.

Лилит призадумалась, вытягивая свои длинные, тонкие руки, похожие на коричневые прутья. Вдоволь еды... Уже многие годы у них трудно с едой. Это были голодные, скудные годы, и самыми волшебными словами стали слова «вдоволь еды».

Лилит положила руки на свой втянутый живот. Утром на завтрак у них была, как обычно, «лазурная похлебка с утопленниками» – так они называли разбавленное ячменным отваром снятое молоко с размоченными в нем кусками ячменного хлеба; снятое молоко имело голубоватый цвет, а так как хлеб всегда опускался на дно миски, то эта похлебка и была известна во всех деревнях под этим названием. Накануне вечером каждому в семье досталось лишь по одной сардинке; во время этого нищенского ужина бабка Лил вспоминала о прежней праздничной еде; она рассказывала о столах, заставленных солониной, пирогами с голубями или бараниной с луком, густыми топлеными сливками и сладкими шафранными булочками, а запивалось все это стаканчиком пастернаковой наливки; теперь Лилит поняла, что она все это рассказывала специально. Ей было ясно, что это бабка Лил пожелала, чтобы она отправилась в дом Леев – в золотую клетку.

Лилит поделилась с Уильямом семейными планами, так как она всегда делилась с ним своими неприятностями. Уильям был уравновешенным, не таким энергичным, смелым и дерзким, как она, но он был весьма разумным и всегда знал, как следует поступать.