— Прости меня. — Слова застревали в горле, но ради брата она заставила себя говорить. — Я не должна была терять самообладание.

— Никто не научил тебя подавлять раздражение, — хрипло проворчал Вито. — Я бы мог.

Эшли чувствовала себя как вулкан перед извержением. Однако она знала, извержения допустить нельзя. Только два человека на всем свете оказывали на нее такое воздействие. Первый — отец, и второй — Вито. Ярость обуревала ее. Ярость и страх. Она бросила на него тяжелый взгляд.

— Я еще не ползаю…

— Я и не ждал. Никогда не видел, чтобы тебя тянуло к таким подвигам. — Черная бровь вспорхнула вверх.

— Но ты хотел бы видеть из первого ряда у арены, правда? — Она вскочила. Хрупкая заколка, стягивавшая сзади волосы, лопнула от резкого движения. Тициановские кудри, сверкнув, упали и беспорядочно рассыпались по плечам. Эшли раз драженно откинула их назад и случайно перехватила остановившийся взгляд Вито. — Я знаю, что ты хочешь услышать, — продолжала она. — Я знаю, о чем ты сейчас думаешь. Фактически я почти уверена, что знаю, о чем ты думаешь, с того момента, как вошла в кабинет.

— Боже сохрани, надеюсь, что не знаешь. — От этого низкого, дразнящего голоса мурашки забега ли у нее по спине.

Внимательные золотистые глаза наблюдали за ней.

— Ты хочешь услышать, как я бесконечно сожалею, что не вышла за тебя замуж, — выпалила Эшли с характерной для нее прямотой.

— Неужели? — У него не дрогнула ни одна мышца.

Она распрямила плечи.

— Я должна быть честной. Тогда мы сумеем убрать с нашего пути препятствия, оставшиеся от этих четырех лет.

— О, пожалуйста, будь честной, сага (Дорогая (итал.).), — лениво подбодрил он ее.

— Если хочешь знать, — Эшли сглотнула, — я до сих пор горжусь, что отказалась стать твоей собственностью. Жизнь под круглосуточным наблюдением и в полном подчинении твоим желаниям удушила бы меня. У нас бы ничего не вышло.