Эшли обернулась. Вито нависал над ней с порога, как мрачное грозовое облако.

— Я думала, ты еще в Женеве.

— Я пять дней пытался дозвониться тебе сюда! — сообщил он. — Еще раз спрашиваю, где ты была? Вещи ты привезла сюда только сегодня утром.

— Да, и где же они? — пожав плечами, спросила Эшли.

— Я их выбросил.

Эшли вытаращила на него глаза и ошеломленно замерла.

— Ты сделал что?

— Выбросил все барахло, которое ты привезла, — повторил Вито.

— Не могу поверить. — Эшли медленно облизала пересохшие губы.

— Я сделал в Женеве необходимые покупки. — Он распахнул дверцы гардероба. — Чтобы ты не выглядела как бродяжка.

— Бродяжка? — протянула Эшли, отказываясь верить своим ушам. Она знала, что Вито человек невероятно самоуверенный, но чтобы настолько!..

— Фактически ты только один раз выглядела прилично — в тот вечер, когда мы встретились. А так — постоянно широкая майка, потрепанные брюки да грубые ботинки. По какой-то странной причине ты ненавидишь свою женственность…

— Это неправда… это смешно, — ошеломленно запротестовала она.

— Тебе отвратительно быть женщиной, я это понял. — Вито оглядывал ее с удивительным спокойствием. Его прежний гнев заметно поостыл.

Он чересчур хорошо и слишком многое видел. Женственность никогда не была объектом гордости или восхищения в ее семье, где быть женщиной читалось серьезным физическим недостатком. А Эшли всегда чувствовала себя кукушонком в чужом гнезде. Она была живым, чистосердечным ребенком с мальчишескими замашками. Отец замечал ее лишь тогда, когда она совершала какой-нибудь промах. По мере того как она взрослела, это ранящее безразличие добавляло силы ее растущему желанию бунтовать. Сьюзен умела набирать очки послушным видом и поведением «как леди». И еще — какое у отца было любимое словечко? — «женственностью».

Эшли с горечью уставилась на дорогие наряды в гардеробе.