Марлен грустно смотрела на Лизу, и в ее глазах горело теперь явное сочувствие.

— Судиться с главным банкиром нашего города — значит потерять и все оставшиеся деньги. Представляешь, во сколько встанет тебе такой процесс?

Лиза внезапно устала. Страшно устала. Ей больше ничего не хотелось. Даже шампанского.

Она вяло взмахнула рукой, отвернулась от Марлен.

— О'кей, ребята, оставайтесь при своих, а я пойду.

— Лиза, я…

— Не надо, Марлен. Поспеши, а то Сара тебя отругает.

— Мы были подругами…

— Были? Нет, не думаю. Подруги не обращают внимания на банковские счета друг друга.

Марлен закусила губу, а потом выпалила:

— Ну и пожалуйста! Была мне охота набиваться в друзья такой, как ты!

— Вот и иди… к Саре.

— И пойду! Мы, девушки одного круга, должны держаться вместе…

Лиза не дослушала, повернулась и выплыла из дамской комнаты.

* * *

Дома у нее случилась истерика — хорошая, затяжная, молчаливая истерика с битьем посуды, слезами в три потока, конвульсиями и полным изнеможением в конце.

Маленькое опухшее чудовище выползло на кухню и дрожащей рукой нацедило бокал мартини. Когда первый глоток живительной влаги достиг желудка Лизы Кудроу, в прихожей зазвенел звонок.

Прекрасно. И причесываться она не будет!

Лиза — как была, в серебристом платье и босиком, с бокалом мартини в руке и зареванным до полной неузнаваемости лицом — спустилась вниз и открыла дверь. Если это мистер Карч и если он хоть одно слово скажет про алкоголь, то она выльет остатки мартини ему на голову.

Это был не мистер Карч. Это была высоченная и дородная монахиня, которой только в цирке выступать. С поднятием тяжестей. Из-под дурацкого чепца с рогами полной луной сияло круглое румяное лицо, украшенное курносым носом, маленькими пронзительными глазками и настоящими усами.

Монахиня оглядела Лизу с ног до головы, потом с головы до ног, потом заглянула девушке через плечо, словно надеясь увидеть собеседника, более подходящего ей по росту, потом наконец вздохнула и трубным гласом изрекла: