— Понятно.

— Ты говоришь, в подвале ее дома. Ей незачем было туда спускаться.

— Там есть шкафы, — возразила Ева.

— У нее не было шкафа. Она мне как-то раз говорила, что они там слишком дорого дерут за эти шкафчики. А я сказал: если ей надо что-то хранить, пусть хранит у меня. Но она сказала, что не так уж много добра у нее накопилось и в дополнительном месте нужды нет. Так зачем она спустилась в подвал?

— Я это узнаю, — пообещала Ева. — Клянусь тебе, Моррис, я узнаю, кто это сделал и почему.

Моррис кивнул, не оборачиваясь. Он упорно смотрел на людей, на движение, на жизнь за окном.

— Есть какое-то внутреннее ощущение… Когда связываешься с копом, кто бы это ни был — друг, любовник, просто коллега, — всегда каким-то шестым чувством понимаешь, что есть риск их потерять. Я стольких мертвых копов обрабатывал — мне ли не знать! Но надо об этом забыть, надо запереть это потайное место, потому что… нельзя же жить без любви, без друзей… Это твоя работа, твоя жизнь. Но в глубине души ты знаешь, ты всегда помнишь. И все же, когда это случается, не веришь. Это кажется… таким невозможным. Кто знает смерть лучше, чем я? Чем мы с тобой, — поправился Моррис, поворачиваясь к Еве. — И все равно не верится. Она была такая живая… А теперь ее нет.

— Кто-то отнял у нее жизнь. Я их найду.

Он опять кивнул, с трудом дотащился до кушетки и рухнул на нее.

— Я влюблялся в нее. Знаешь, так… постепенно. Мы оба словно падали в безвоздушном пространстве — долго, неторопливо. Нам не хотелось спешить, хотелось наслаждаться этим, смаковать. Мы все еще узнавали друг друга. Мы были еще на той стадии, когда стоило ей войти в комнату, стоило мне услышать ее голос, как все у меня внутри начинало петь.

Моррис уронил голову на руки.

Умение утешать не было в числе присущих Еве Даллас качеств. Вот Пибоди, подумала Ева, нашла бы верные слова, верный тон. Сама Ева могла лишь действовать по наитию. Она подошла к Моррису и села рядом с ним.