Но я хотела спокойно доучиться. Взять все, что могу взять.

Я обернулась посмотреть на урода.

У меня и так не всегда получается занять комп, я не успеваю…

Урод сидел за партой сзади. Как всегда один. Как всегда — занят. Что-то записывает, читает, записывает, ищет… и снова по циклу.

Маммолог спросил, насколько у меня регулярная половая жизнь.

После моего молчания казалось, что он спросит, есть ли в моей жизни хоть что-то регулярное.

Я не могла ответить, что у меня вообще нет половой жизни.

Но я могла ответить, что у меня есть что-то регулярное. Дни рождения и месячные. Каждый год в один и тот же день «весны и труда». Каждый месяц… Что-то есть регулярное до такой степени, что позволяло взять себя в руки. Старение и отторжение слизистой оболочки матки, сопровождаемое кровотечением. Я старею и кровоточу. Мы все стареем и кровоточим. И ничего регулярнее этого старения с кровотечением быть не может. Потом остается лишь старение…

Урод поднял взгляд от тетради и уставился на меня. Я резко отвела взгляд, наблюдая сидящих за другими партами. Наверно, в тот момент, когда он поднял взгляд, на моем лице отразилась вся ненависть и презрение, кои женщины земного шара вкупе могут испытывать к старению и всему его сопровождающему. Он, конечно, принял это на свой счет.

Я перевела взгляд снова на него. Он продолжал смотреть своими блеклыми глазами в окружении желтых ресниц. Даже, если бы он не был таким бледным, конопатым, рыжим и щуплым, он все равно был бы уродом. Весь. Слишком длинный нос, тонкие красные губы, впалые щеки… Я не знаю. Он был гадок сам по себе. Он всегда был, есть и будет уродом. Я отвернулась к своей «маленькой» мастопатии и ценам.