Имя каждого из убитых мною любителей эсперанто – многие из них я узнавал лишь из газет – получал очередной тарантул. Я надписывал его рядом с ним на стеллаже аккуратным каллиграфическим почерком. Для членов ИСЛЭ был заготовлен специальный стенд с бархатом, на котором покоились особенно крупные тарантульи особи. Одновременно я вел активную переписку на эсперанто с членами Совета и другими активистами движения. Компьютер пыхтел от натуги, принимая все новые и новые сообщения, поздравления, предостережения. В частности, мне рекомендовалось не носить значок в общественных местах, а также не вступать в разговоры, если ко мне обратятся на эсперанто на улице. Со своей стороны приблизительно то же самое я рекомендовал и другим. Им ведь было невдомек, что ежедневно ко мне в компьютер поступают сотни новых имен и адресов. Отныне я не нуждался в случайных встречах. К тому же мне удалось вскрыть сетевую защиту и проникнуть в информационную базу данных Исполнительного Совета. Вскорости сотый по счету тарантул получил имя, и я сделался магистром. При этом прекрасно сознавая, что получить звание доктора будет значительно сложнее.
В гараже рядом с бункером обнаружилось несколько фотографий моей матери. В общем-то, у меня сохранились о ней кое-какие воспоминания, поскольку, когда она нас бросила, мне уже исполнилось четыре года. Стоило взглянуть на эти фотографии, как сразу становилось ясно, что отец Айры Гамильтона ей не пара. Слишком она выглядела сияющей в период предпринимательского взлета отца. Вполне возможно, она подошла бы дяде. Однако того интересовали лишь киноактрисы, которых ему нравилось доводить до состояние глубокой депрессии.