– Очевидно.

– Когда вы догадались?

Он печально вздохнул.

– Почти с самого начала. Ведь ты очень похож на свою мать.

– Не сметь! – закричал я и выстрелил. Он покачнулся и рухнул на песок. – Не сметь! – продолжал кричать я и все стрелял, стрелял в его тело…

К счастью, слуги сбежались на выстрелы, и мне не пришлось вылавливать их по всему острову. Я похоронил их в одной могиле, потом устроил разгром в лаборатории.

Последняя страница эпопеи была перевернута, последний любитель эсперанто – мертв. Я перестал что-либо ощущать, словно превратился в живую мумию.

Без особых приключений я добрался до Каракаса и вылетел в Майами. Однако в Америке неожиданно обнаружил, что меня отказываются понимать. И тут понял, что говорю на эсперанто. Другие языки я с трудом понимал, но говорить на них разучился. Ведь долгое время я общался в основном с любителями эсперанто, работал над "Словарем Масперо", а последние три года провел на острове, где говорить уже приходилось исключительно на эсперанто.

Я перестал понимать мир! И мир перестал понимать меня!

Я подумал, что, в сущности ведь, добился того, чего хотел, поскольку моей целью было усложнить проблему взаимопонимания. Однако прилива счастья при этом я не испытал.

Вернувшись к себе в бункер, я переломал все стенды с тарантулами и пошел сдаваться в полицию…

Когда мне, наконец, поверили, – ведь понять меня было не так-то просто, пришлось изъясняться жестами (к примеру, тыкать себя пальцем в грудь и кричать: "Дин Донн!") – газеты разразились новым потоком информации. Вспомнили родословную Айры Гамильтона, как будто он имел к происходящему какое-то отношение. Разыскали его родственников, о которых даже Айре Гамильтону ничего толком не было известно, не говоря уже обо мне. Фотографии с видами бункера в Пенсильвании обошли, наверное, все периодические издания мира.

Следствие растянулось на долгие годы, ведь жертвами были многие тысячи.