И конечно же рассмеялся, увидев, что она вспыхнула. В этом был весь Даг. В те времена он вел себя как бандит с большой дороги, не обращающий внимания ни на кого и подчиняющийся, по словам деда, только своим законам и правилам. Однако, как подозревала Имоджен, дед, хотя никогда и не признавался в этом, испытывал к Дагласу Уоррену некоторую слабость…

— Имоджен, в чем дело? Что-то случилось?

Резко отдавшийся в ухе голос заставил девушку изо всех сил сжать трубку — невольная и привычная реакция. Хотя, повзрослев, Имоджен научилась игнорировать издевательские, полные подтекста замечания, которыми Даг по-прежнему время от времени любил мучить ее.

Правда, с другими женщинами он вел себя иначе, с ними он был сплошное очарование и теплота. Видимо, Даг просто не воспринимал ее как женщину, а только…

— Имоджен, ты меня слышишь?

Раздражение в его голосе вернуло Имоджен к реальности.

— Да, я тебя слышу. Даг… Даг, мне нужно кое о чем спросить тебя. Я…

— Я не могу сейчас разговаривать, Имоджен. Жду важного звонка. Послушай, давай я заеду вечером и мы обсудим все, что тебе нужно.

— Нет… — запаниковала Имоджен. Подобные признания лучше делать на безопасном расстоянии. Одна мысль о том, чтобы попросить его жениться на ней, предложить себя, глядя ему в глаза… — Нет!

Но Даг уже повесил трубку.

Имоджен печально огляделась вокруг. Этот дом в Пасадине построил дед, когда начал пре успевать в ресторанном бизнесе. В нем родился ее отец, и здесь же появилась на свет Имоджен. Она не мыслила себя без знакомых интерьеров без вида из окон на заснеженные вершины Сан-Габриеля или океанский простор, без шума прибоя. Дом был не слишком шикарен и даже не; слишком велик. Но, по мнению Имоджен, чересчур обширен для одного человека или даже одной семьи, особенно когда, как ей было известно по работе в приюте, слишком много людей отчаянно нуждались в крыше над головой;