Она едва дышала, а губы у нее пересохли, и Магдалена машинально облизывала их. И так же — машинально — теребила пуговицы на платье.

— Моя дорогая, любимая, милая! — шептал Ален по-французски — так тихо, что эти слова Звучали как шелест листвы при легком ветерке. Его нежность обволакивала ее как облако. — Ты так безмятежна, что кажется, будто на свете не существует зла, — шептал он.

— Я знаю, что в тебе нет зла, — и этого с меня довольно.

Пуговица за пуговицей Магдалена расстегнула корсаж и платье и освободилась от них. Трепеща от страсти, она стояла перед ним в корсете и нижних юбках. «Ты не хочешь думать», — говорил ей отец и был, конечно же, прав — в эту минуту она ни о чем и ни о ком, кроме Алена, не помышляла.

«Ален сегодня какой-то странный, — вдруг заметила Магдалена. — Что-то его гнетет, и так сильно, что он даже не прочь отослать меня домой, к отцу».

Впрочем, это не слишком волновало ее. Если с Аленом что-то не так и он и в самом деле тайный душегуб — что ж, тогда помоги ей Боже — значит, она полюбила злодея и в том повинна. Но разве человек виноват в том, что полюбил?

Между тем Ален подошел к Магдалене и подал ей серебряную чашу с вином. Теперь, когда он был от нее совсем близко, она видела, что его глаза выражают душевную муку и страсть. Ален, несомненно, любил ее. Посмотрев на Магдалену в упор, он поднес серебряную чашу к ее губам. Она сделала глоток. В полутемную комнату, освещенную только алым светом тлевших в камине угольев, ворвался порыв ветра и крохотным смерчем закружился вокруг нее.

— Ты плохо меня знаешь. Что, если я — воплощенное зло?

— Нет, ты не такой.

— Верно, я этого не хотел…

Розовый туман, появившийся в комнате, клубился у ног девушки и с каждой минутой поднимался все выше. Чаша, которую она все еще держала у губ, неожиданно исчезла. Точно зная, что не ставила ее на стол, Магдалена удивленно замигала.