Она вся напряглась, стоило ему коснуться маленького пергамента.

— Написано кровью. — Алпин пробежал глазами сделанную в спешке запись. — Гнев за гнев, — пробормотал он и нахмурился. — Черт, не силен я в латыни.

— Позвольте мне, милорд. — Она видела, как вздрогнули трое сидящих за столом. — Без колдовских трав и всего прочего эти слова вреда не причинят. — И она начала читать: — «Гнев за гнев, боль за боль, кровь за кровь, жизнь за жизнь. Если мое дитя пойдет тропой одиночества, пусть то же будет и с твоим. Если мой сын станет изгоем, пусть станет изгоем и твой. Твой первенец узнает лишь печаль, и так же его сын, и сын его сына, и так будет, пока семя Маккорди не истощится от ненависти и не растает в тумане. — Она сделала небольшую паузу и продолжила: — От заката первого дня, когда следующий Маккорди станет мужчиной, тьма сделается его возлюбленной, кровь — его вином. Ярость похитит его душу, смертельная тоска сожрет сердце, и он превратится в порождение кошмара. Ему не познать красоты, не познать любви, не познать покоя. Именем Маккорди будут клясться нечестивцы, а праведники содрогнутся, слушая его историю. — Последовала еще одна пауза, и она закончила: — Так тому быть, и быть вовеки, пока не найдется тот, кто сумеет выйти из мрака гордыни, презреть богатство и поступать так, как велит сердце. А до тех пор — пусть будет как сказано».

Эрик и Нелла перекрестились, и Софи согласно кивнула. Лэрд молчал, уставясь неподвижным взглядом на пергаменты, но она чувствовала его гнев. Ясно, ему не хочется признавать, что проклятие существует, но часть его души уже поверила.

— Зачем записывать такую гнусность? — спросил он наконец. — Пусть бы слова сгинули без следа, как и ведьма, которая их произносила.

— Потому что Морвин хотела в точности сохранить все сказанное, чтобы кто-нибудь сумел впоследствии уничтожить проклятие, — объяснила Софи. — Всю жизнь Морвин пыталась исправить зло, которое сотворила сестра. Ее постигла неудача. Но она надеялась, что будущим поколениям это окажется под силу.