А Джимми только обнимал меня, улыбался в камеры и хохотал в ответ на любой вопрос. О чем бы его ни спрашивали, у него всегда оказывалась наготове шутка.

— Мистер Мэнвилл, ваша жена и вправду серый кардинал? — спрашивал репортер, с мерзкой улыбочкой уставившись на меня.

Рост Джимми был под метр девяносто, из-за сложения его прозвали быком, а я недотягивала до метра шестидесяти. На серого кардинала, в руках которого сосредоточена реальная власть, я никак не походила.

— Все решения принимает она. А я лишь озвучиваю их, — объявлял Джимми, демонстрируя в своей фирменной улыбке превосходные зубы. Лишь те, кто близко знал его, замечали ледяной холод в глазах. Джимми не терпел пренебрежительного отношения к тому, что он считал своим. — Без нее я бы ничего не добился, — добавлял он, дразня слушателей.

Мало кто знал его настолько хорошо, чтобы понять, шутит он или нет.

Через три недели я случайно столкнулась с фотографом, который в тот день был с этим репортером. К этому фотографу я особенно благоволила, потому что ему не доставляло садистского удовольствия отсылать редактору снимки, сделанные в самых невыгодных ракурсах, где мой двойной подбородок виден во всей красе.

— Что с вашим другом, который расспрашивал про нашу семью? — поинтересовалась я, изображая дружелюбие.

— Уволен, — коротко отозвался фотограф.

— Что, простите?

Не поднимая глаз, он менял в фотоаппарате батарейки.

— Уволен, — повторил он, наконец подняв голову, но посмотрел не на меня, а на Джимми.

Умный фотограф не добавил ни слова. И я так же мудро воздержалась от дальнейших расспросов.

У нас с Джимми было неписаное и невысказанное правило: что бы ни делал Джимми, я не вмешиваюсь.