Если уж она была достаточно отважной, чтобы разжечь огонь, то ей следовало понять, что она могла сгореть в этом огне.

Графиня подняла голову и выпрямилась:

— Но если я не приму мер, моя семья наверняка погибнет.

Он внимательно вслушивался в звучание ее голоса, но не заметил в нем нерешительности или дрожи. Нет, она была сама несгибаемая воля и твердость. Он кивнул:

— Очень хорошо. Раз вы осознанно приняли такое решение, я согласен вам помочь.

Если бы он рассчитывал на бурное изъявление благодарности с ее стороны, то был бы разочарован. К счастью для себя, он не лелеял таких надежд. Она все еще стояла молча, изучая его лицо.

— И вы поклянетесь…

Подавив вздох, он поднял правую руку:

— Именем Господа клянусь…

— Поклянитесь своим именем, Кинстер.

Он подмигнул ей, потом продолжал,

— Клянусь своим именем, что никогда не попытаюсь узнать ваше имя или сблизиться с вашей семьёй. Вы довольны?

Вздох облегчения, слетевший с ее губ, прозвучал в этой глухой ночи как шелест шелка:

— Да.

Теперь она уже не казалась напряженной, как сжатая пружина. С ним же происходило нечто прямо противоположное.

— Когда джентльмены заключают соглашение, обычно они обмениваются рукопожатием.

Поколебавшись, она протянула ему руку. Габриэль сжал тонкие пальцы, а потом привлек ее к себе и услышал, как она глубоко и испуганно вздохнула. Приподняв ее лицо за подбородок, он прижал свои губы к ее губам сквозь шелковистую вуаль.

— Вы не джентльмен. Я думала, , мы только обменяемся рукопожатием…

Ее слова были произнесены задыхающимся шепотом. Он все еще пытался разглядеть ее лицо, блеск глаз сквозь густую черную вуаль, но она резко подняла голову и ему удалось увидеть лишь очертание нежных губ.

— Когда джентльмен заключает подобную сделку с леди, то они скрепляют ее именно таким образом.

Наклонив голову, Габриэль снова поцеловал ее сквозь вуаль.