— Дали ему пять лет, да только через пять лет он в Москву не вернулся. Прямо на вокзале, как из зоны вышел, грабанул кого-то — и загребли его сразу, со свеженькой справкой об освобождении. Пожалте, говорят, обратно, токо на этот раз сразу восемь вкатили, потому как он уже считается рецидивист. А я так думаю, что Павел это нарочно сделал, чтобы к Соне не возвращаться. Стыд-то глаза жжет. Ничего он не боялся, лихой парень, а Соню боялся. Потому что любил ее сильно. Единственная она у него была.

Они снова помолчали, а Кира ни с того ни с сего подумала вдруг, что сама она так ни для кого и не стала единственной — пусть даже и для карманного вора.

— Ну во-от, — внезапно погрустневшая соседка говорила теперь как-то тускло, без всякого удовольствия. — Потом, как восемь отсидел, слухи доходили — на третий круг Павел пошел, все по тому же делу… Потом и на четвертый. Так и набралась ему четверная. И теперь он, Кирюха, вернулся. Наверно, свидеться захочет.

— Если мама не желает его видеть, то и я не буду, — подумав, твердо сказала Кира.

— Это, конечно, дело твое. А все ж таки жалко мне его, Павла. Ведь не случайно напротив вас поселился. Нет у него никого больше, только вы одни и остались…

— Если мама не хочет, я тоже не хочу!

Упрямство — это было у них семейное.

Горе накрыло маленькую семью в этот же вечер. Вернувшись из института, Кира еще в прихожей удивилась омертвевшей, какой-то безнадежной тишине, царившей в квартире. И еще — едва уловимому запаху резковатого мужского парфюма и мокрым следам больших ботинок на коридорном половичке. Мама была дома, но из ее комнаты не доносилось ни звука.

— Мама!

Тишина.

Чувствуя, как в сердце покрывается наледью холодного страха, Кира, не разуваясь, прошла в глубь квартиры.

— Мама!

Мама лежала на полу у кровати, прямо на полу, неловко завалившись на бок. В широко открытых глазах плескалось отчаяние, рот кривился влево, силясь что-то сказать… Левая рука, вытянувшись по полу во всю длину, слабо царапала ногтями линолеум.